Чеслав

Смешно, что у меня почти не осталось фотографий. То есть, много фотографий из командировок – конечно, фотографий из музеев, с маминой дачи, какие-то вечеринки, кошка моя (и не одна) сфотографирована со всех сторон. А Новой нет. Зачем фотографировать сердце? Как сфотографировать сердце? Вот ты приходишь в редакцию и остаешься на двое суток. Спишь то на диванчике у Артемьевой, то на кресле у Микеладзе, делаешь походы к компу. Рано или поздно темное шевеление в голове начинает поддаваться превращению. Ко второму утру выйдет текст – слабый, на кривых ножках, трясется. И ты знаешь, к кому этот текст нести, кто его поддержит, научит ходить. Потом споришь над каждым глаголом. Потом вычитываешь каждую строчку в сотый примерно раз, уже с полосы, и верстка тебя тихо (а то и громко) ненавидит – опаздываем в типографию, будет штраф. Ну и что, ну и что, главное, чтобы все было правильно. Много лет у меня не было друзей вне Новой газеты. Или почти не было. Это дико звучит, это правда дико, но я даже еще дичее скажу – это моя вторая семья. И отношения были как в семье, соответственно. Общие беды, общая гордость; соперничество, слезы, поругались – дым на всю улицу. В Новой газете каждый стажер мог прилепить на доску (мы ее называли расстрельной) объявление, что сегодня собираемся в 12 в круглом зале по такому-то поводу. И все собирались. Значит, надо обсудить, че, давайте поговорим. Щавелевый суп в столовой, которую мы называли баром, потому что так круче звучит. Кто поедет в срочную командировку на теракт? Выбранный тихо ликует, пакуя сумку. Остающиеся злятся. Меня несколько раз оставляли, потому что у меня были недописанные тексты. Ну что ж, ну и не буду дописывать. Куришь, сидя на окне. Не, дописать надо, иначе не отпустят в следующую. Наши старые компы гудят как электрички. Если Муратов почует запах табака, будет орать, но кого это останавливало? Поорет и перестанет. В политике торт, надо взять кусочек, что празднуем? Стажеры, каждый год новые, лучшие остаются тут, становятся семьей, каждый старается их оберегать и растить, и подстраховывать незаметно, что как будто крылья именно их и только их, мощные такие крылья, ух. Я сама пришла в Новую, когда с трудом включала компьютер и печатала одним пальцем. Сейчас печатаю двумя. Семнадцать лет жизни. Мои главные встречи были здесь, главные победы здесь. Главные страхи, самая большая боль. Я помню день, когда убили Политковскую; это была суббота, мы уже подписали номер; я помню Лесную – меня отправили вместе со Шлейновым и Рачевой, потому что Микеладзе видел примерно все, и как мы листали газеты до самой ночи – поиск по сайту работал плохо, надо было вручную найти все ее тексты за последние полгода. Я делала так – находила ее текст и сразу брала следующую газету, а потом пришлось все делать заново, потому что в одном номере могло быть два текста, три, даже четыре! Невозможно; кто так работает вообще. Кто так работает. Пока я была в Новой, все это было моим сердцем, моей кожей, моим смыслом. Я слабо отделяла одно от другого, проецировала недовольство собой на редакцию. Многое бесило – казалось, например, что мы не особо профессиональные, медленные, эти планерки по часу! Сейчас я понимаю, что спланировать 24-32 полосы + сайт за час – это суперскорость. Никто не суетился, никто не рисовался – это да. Наши старшие жили через такие исторические повороты, что перестали вздрагивать на виражах. Эти объяснения – мы печатаем газету на бумаге прежде всего для заключенных. Тюрьмы читали нашу газету. Из тюрем приходили бумажные письма, люди часто даже не про свое дело писали – про ужас вокруг себя, про свою жизнь до тюрьмы, про то, как внезапно и постепенно все становится иным. Один хуй в Кремле тоже читал нашу газету, подписчик наш, но вычитал там совсем другое.